Как много девушек хороших

Вахтанговский театр начал охоту на бабочек

Как-то, переводя свои ранние рассказы на английский, Владимир Набоков усмехнулся: "Взять хотя бы "Сказку". Пишу там о фантазии, трепете, восторге фантазии... Глупости! В этом рассказе бездна тем, и все заброшены, едва явившись читателю". Это, увы, не кокетство. "Сказка" полным полна всякой всячины. Тут и застенчивая похоть, и капризы судьбы, и сверхъестественное влеченье к малолетним девчушкам - все это выброшено на страницы двумя-тремя фразами. Случайно, холодно, как будто второпях. Словно надо было что-то успеть вымолвить, выдумать, прокричать, а это так - финтифлюшки для забавы. И так писал-писал и вдруг - хоп - точка. Финал. Ничего не сказано, только виньетки и остались. Так часто случается с талантливыми, но очень молодыми людьми, которым, по правде говоря, нечего еще сказать миру - не нажито.

Отчего же режиссер Василий Сенин ухватился за этот и впрямь не грандиозный текст? Черт его знает. То ли решил, что недосказанное Набоковым удастся проговорить чем-то бессловесно-театральным. То ли ухватился за милые сердцу времена: за Берлин конца двадцатых, за дребезжащий жестяной трамвайчик, за полусонные кафе и эль в толстопузых кружках, за Guten Tag, Herr Sirin - да мало ли за что. То ли почувствовал, что и ему - ровеснику того, едва повзрослевшего Набокова, - тоже еще нечего выкрикнуть, поскольку на душе звеняще пусто. И многие бесконечные пространства - любовь, страх, милосердие, вера - еще лежат за двумя горизонтами.

"Иногда искушение бывает так велико, что человек превращается в неисправимого мечтателя, - говорит Сенин. - Он создает свой мир, свое добро, свое зло, свои страхи. И даже дьявол приходит к нему в выбранном им самим образе". Замечание сколь замысловатое, столь и отчетливо верное. А главное - относящееся не только к набоковскому Эрвину, но и к самому Василию Георгиевичу. Ленинградскому мальчишке, несколько лет назад размечтавшемуся будто он - большой режиссер, и вдруг, неожиданно для всех, превратившемуся в него.

Сенин взял этот куцый текст - как есть, с авторскими ремарками и шелестящей ученической речью, разложил его на реплики и жесты, насытил танцами, гулкими звуками и собрал спектакль. Очень странный спектакль.

Приготовившись смотреть "Сказку", необходимо определить ее жанр. Сразу скажу, это не драматическое действо, поэтому тем, кто желает развития характеров, жесткой кульминации и трепетных монологов, здесь нечего ловить. Поставленный перед необходимостью идентификации (мол, что это за "Сказка" - все будут уверены, что для детей), Сенин приписал петитом - кабаре. С одной стороны - оправдавшись за бесцеремонную музыкальность и фарсовость затеи, с другой - загнав себя и нас всех в неведанное силовое поле. Всполохи которого, мы видели, конечно, в одноименном фильме Боба Фосса, но подлинной силы не ощущали никогда. У нас - в России - не было и нет этой культурной традиции, а посему судить о "Сказке" будут по законам не ресторанного шоу, а музыкального театра. Впрочем, есть у них одно общее начало - скучно быть не может. Громкие мизансцены должны сменяться оглушающими танцами, а лиричные баллады - легковесным радостным флиртом. Все это есть в "Сказке" - и разудалая чертовка Рутберг, громыхающая что-то по-немецки. И мигающие тысячей фонариков декорации, и настоящий живой оркестр, и танцы-девочки до утра. Все есть, нет только ритма. Текст "Сказки" самым размеренным образом читается за полчаса - десять страниц, что вы хотели? Спектакль же - как ни крути - не может быть меньше девяноста минут. Все-таки большая сцена - не подвал. Вот и получилось, что все пустоты пришлось заполнять танцем. Тем самым танго, на котором был построен предыдущий спектакль Сенина "Фро". Само по себе это совсем не плохо, даже наоборот - замечательно. Но нельзя устраивать из кабаре самодеятельный конкурс бальных танцев - на пятом танго зритель ломается. И засыпая, падает на пол. Есть же и другие возможности - канкан в конце концов. Невозможно в шоу - подлинном шоу - барышень рядить в ивановский ситчик: не кабаре это, а голубой огонек. Жанр другой - доморощенный, к Берлину и Набокову отношения не имеющий. Негоже использовать прием или образ, только что промелькнувший в чужом спектакле. Вот Гришковец пару месяцев назад бегал за мотыльками, и тут - на тебе! -тоже самое: матерчатая энтомология и трепещущие проволочки. Да, это совпадение, - не плагиат. И сделано смешнее и разумней, но все же... Сенин видел "Планету" и мог все исправить. Картинку, муляж заменить нарочитым шелестом крыл или игрой света и тени. Мог, но не захотел: "Плевать, у меня лучше". И продул Гришковцу вчистую, ибо тот ненароком стал первоисточником, превратив Сенина всего лишь в умного последователя.

И еще один минус, минус очень существенный. Я начал с него. Это текст. Он совсем не изменен, ничуть не подлажен под исполнение со сцены. Просто все авторские описания тут вложены в уста некоего Конферансье, проговаривающего его быстро и внятно, как в радиочтениях. Но это не "Маяк", это театр. Тут нужны диалоги. А их крайне мало, то есть ровно столько, сколько придумал Набоков. Ведь на одних авторских зарисовках, как бы не монологизировал их выдуманный наспех персонаж, спектакль не склеишь. Тем более, если эти монологи становятся главной текстовой составляющей, забивая речь всех прочих персонажей. Конферансье, должный заполнять перерыв, тут - главное действующее лицо, герой, вершитель судеб. Честно говоря, это очень смущает.

Впрочем, не бойтесь, хорошего в "Сказке" куда больше. Спектакль яркий, забавный и - даже с ситцевыми юбками - очень-очень красивый. А кроме того, несмотря на затянутость и некоторую заунывность (которые, возможно, пройдут со временем), он абсолютно соответствует эстетике Вахтанговской сцены. Карнавальные жесты, маскарад, песенки и зонги - все это ладно сочетается с миром "Принцессы Турандот", в котором по-прежнему проживает этот старый театр.

Антон Красовский.

(НГ, 26.01.2002).

Частичка черта

Новый спектакль Театра Вахтангова обошелся без нее

Если бы молодой режиссер Василий Сенин ставил набоковскую "Сказку" не на большой сцене Театра имени Вахтангова, а где-нибудь в Малом зале, все могло выйти по-другому. С большими сценами в нынешнем сезоне происходит что-то странное: коммерческие спектакли на них еще получаются, а хорошие - не очень. Василий Сенин все сделал очень грамотно, чисто... Но его спектакль холоден, как собачий нос.

Набоковский сюжет (томящийся без женщины молодой человек встречает пожилую даму, оказавшуюся чертом, и нечистый предлагает ему собрать небольшой гарем) Василий Сенин превратил в сценарий для кабаре. Много красивых женских лиц, песни Марлен Дитрих, раскатывающий по сцене ажурный трамвайчик, где играет живой оркестр, сверкающий красным лаком старинный автомобиль и худая, стильная, ироничная Юлия Рутберг (госпожа Отт - она же Черт, она же Марлен Дитрих).

Режиссер хотел сделать современный, яркий, броский и жесткий спектакль. Здесь впору порассуждать о том, в какой эстетике работают выходящие на большую сцену молодые режиссеры и с какой публикой они пытаются нащупать общий язык - в Большом зале Театра Вахтангова без малого тысяча мест, кассирам надо продать около тысячи билетов, и режиссер обязан создать зрелище, пользующееся спросом. Постановщик ищет то, что будет интересно его сверстникам, и на спектакле (не только сенинском, это достаточно распространенная тенденция) лежит отпечаток гламура.

Оно, впрочем, и неудивительно. Глянцевые журналы пользуются бешеным успехом у женщин, а те составляют большую часть театральной аудитории; в "Сказке" огромную роль играют пение, музыка, красивые костюмы и красивые вещи, и тут уж никуда от гламура не денешься. Василий Сенин хотел сделать стильное зрелище, и вкус ему не изменил: если бы "Сказка" обернулась женским журналом, то предстала бы в черно-белой гамме с легким добавлением красного. Спектакль красив - и (повторим) добропорядочно, достойно, профессионально-корректно скучен: обилие ни на минуту не изменяющего себе стиля быстро навевает легкую дрему.

У театральной "Сказки" масса достоинств. Там есть хорошие актерские работы - спектакль стал бенефисом Юлии Рутберг, а она - воплощенный в плоть и кровь комплимент вахтанговской школе. Рутберг - актриса острая, резкая, глубокая, она прекрасно двигается, талантливо изображает божественную Марлен, при этом ее госпожа Отт остается самым настоящим, мудрым, аки змий, и безжалостным чертом. Отметим и то, что сенинская "Сказка" осмысленна, причем оптимистична. Герой (не знавший женской ласки эротоман Эрвин, которого играет Павел Сафонов), как ему и предписано Набоковым, в конце концов начинает гнаться за количеством: он, разинув рот, ходит по солнечному, сияющему прекрасными женскими лицами городу, добавляет к списку все новых дам и в конце концов ему не удается уложиться в загаданное чертом нечетное число.

Но хотя Эрвин остается с носом, режиссер все же дает ему надежду. Униженный и побитый госпожой Отт, Эрвин садится в ажурный трамвайчик и уезжает навстречу лучшему будущему. На сиденье напротив устроилась девушка в белом: утром она гонялась за бабочками с сачком и оказалась первой в гаремном списке, ночью он, не разглядев лица, записал ее в гарем под номером тринадцать и лишился всего. Теперь Эрвин и девушка пристально глядят друг другу в глаза - судя по всему, герои находятся на пути к большой и чистой любви.

Если бы в "Сказке" были ощутимы хоть тень свободы, не связанной необходимостью добиться успеха, хоть гран профессионального риска, спектаклю не было бы цены. Но даже его осмысленность и оптимизм - тоже в духе коммерческого подхода. Искусство, собирающееся стать востребованным коммерческим продуктом, должно быть позитивно, печальный финал может огорчить публику - кабаре утратит чистоту жанра, часть билетов останется непроданной.

Алексей Филиппов.

(Известия, 28.01.2002)

Дебютант принес в храм немножко черта

В Театре Вахтангова - "Сказка" Владимира Набокова

В столичном Театре имени Вахтангова поставили спектакль "Сказка" по мотивам раннего рассказа Владимира Набокова. Постановщик-дебютант Василий Сенин пополнил список громко заявивших о себе в этом сезоне молодых режиссеров.

На поклоны актеры вытащили режиссера Василия Сенина чуть ли не насильно. У бледного, худенького юноши от страха, кажется, заплетались ноги. Господин Сенин даже забыл, что в этот момент постановщику следует спокойно улыбаться и с достоинством переадресовывать аплодисменты актерам. Хотя сам он, конечно, видел поклоны много раз. Он вообще смотрел много спектаклей разных хороших режиссеров, и это в "Сказке" Сенина очень чувствуется. Но в такой момент немудрено было забыть обо всем подсмотренном у других и растеряться. На большой сцене одного из самых богатых на исторические предрассудки московских театров, перед зданием которого стоит позолоченная Турандот, а над подмостками красуется всех переживший советским герб,– на этой самой сцене стоял вчерашний студент, до того успевший поставить всего одну симпатичную камерную студенческую работу – "Фро" по Андрею Платонову. И тут сразу – вахтанговская сцена, а в очереди за Сениным уже стоят многоумные и осторожные олигархи – Табаков и Фокин.

В такую минуту кажется, что вот оно, совершилось! Что театральная ситуация, о необходимости перелома которой так долго говорили все кому не лень, наконец-то преобразилась. Один за другим в этом сезоне стали выходить в Москве спектакли Нины Чусовой, Ольги Субботиной, Миндаугаса Карбаускиса, Владимира Епифанцева, Николая Рощина, Романа Пленкина, теперь вот Сенина, то есть людей молодых не по российским, а по мировым меркам. И не во второстепенных студиях ставят они, а в театрах, ревниво заботящихся о своей творческой безопасности, в которых еще недавно на режиссеров моложе сорока смотрели как на юнцов-террористов. Голод на хорошую режиссуру заставил даже таких несмелых, связанных всякими традиционными фобиями худруков, как Михаил Ульянов, плюнуть через левое плечо и сдаться новым лицам.

Теперь, когда первые шаги сделаны, вопрос состоит в том, насколько у олигархов хватит терпения и насколько искренни их ритуальные признания за молодыми права на ошибку. Вот, скажем, Василий Сенин в Вахтанговском театре этим правом сразу воспользовался. Хотя и не злоупотребил им. Господин Сенин не нашел для дебюта хорошей пьесы, он принес в театр понравившийся ему рассказ Набокова-Сирина из сборника "Возвращение Чорба" и решил не писать инсценировок, а разыграть просто прозу. Как это, например, сделал учитель Сенина Петр Фоменко с "Пиковой дамой". Потом молодой режиссер справедливо рассудил, что коль скоро имена у героев немецкие и действие, очевидно, происходит в Берлине 20-х годов, то дух кабаре и немецкие песенки придадут спектаклю правильную культурную атмосферу. Тем более что текста десятистраничного рассказа на полнометражный спектакль явно не хватило. А фантазия у дебютанта еще не настолько смелая, чтобы соткать не зависимый от литературы плотный театральный сюжет.

По пустой вахтанговской сцене кружится трамвай. Именно из трамвайных окон набоковский герой Эрвин, лишенный женского общества молодой человек, мысленно набирал себе гарем до тех пор, пока в один прекрасный день ему не встретился черт в облике пожилой дамы и не пообещал, что все мысленно выбранные им в городе женщины поступят в его распоряжение. Воскресной охоте за женщинами, число которых по главному условию нечистой дамы должно быть нечетным, посвящены семь из десяти страниц "Сказки". Но набоковские слова с помощью вертлявого конферансье быстро кончаются, а пустоты заполнены танцами и музыкой живого оркестра. Танцуют в "Сказке" недопустимо много и однообразно – уж и не разберешь, зачем все-таки робкому герою девушки: то ли для сладострастной ночи в чертовом особняке, то ли для вечера отдыха в доме культуры. В почти одинаковых платьях ядовитых цветов кандидатки похожи на рассыпавшийся набор дешевых фломастеров. Даже лиц их толком не разберешь, что уж говорить о так важных для Набокова деталях, запахах, завитках, дуновениях чувства. Немудрено, что в последней из выбранных наложниц герой не узнал первую, почему и сорвалась вся затея.

Черта по имени госпожа Отт у Сенина играет Юлия Рутберг, прекрасная актриса, давно съевшая собаку на эксцентричной чертовщине. Чего только стоила ее Тайная Недоброжелательность из той же "Пиковой дамы". Именно Рутберг без особых усилий и тянет за собой весь сенинский спектакль, причем получше трамвайной тяги. Про талантливого Павла Сафонова в роли Эрвина сказать особенно нечего, кроме того, что он обликом своим очень напоминает режиссера новой вахтанговской постановки.

Но вообще-то вопрос о том, насколько в герое набоковской "Сказки" господин Сенин увидел самого себя, правильнее оставить в стороне. Во-первых, из деликатности. Во-вторых, из суеверия: ведь в конце спектакля чертовка и ее подручный-конферансье зачем-то избивают героя ногами с особой, так не идущей князьям тьмы уличной жестокостью. А у Набокова несостоявшийся Казанова и хитрая искусительница лишь обменялись в ночи репликами – "Жалко". И потом еще, зевая: "Впрочем, все равно". Главное, чтобы то же самое не повторили сейчас те, кто отважился наконец впустить дебютанта в академические чертоги. Ведь, как заключает Набоков свой рассказ, "завтра понедельник и вставать будет тяжело".

Роман Должанский.

(Коммерсант, 28.01.2002)

Кабаре "Набоков"

В Театре имени Вахтангова состоялся дебют режиссера Василия Сенина

Несмотря на широкую известность питейно-увеселительных заведений "Тургенев" и "Станиславский", трудно поверить, что кабаре "Набоков" действительно существует. Хотя бы потому, что муза Набокова в кабаре никогда не заглядывала. Его герои, сколько-нибудь достойные уважения, скорее бы отправились в публичный дом — как Фальтер ("Ultima Thule") или несчастный Гумберт Гумберт. Ненавистным Набокову представителям породы Homo vulgaris — склизкому Алферову ("Машенька"), маленькой хищной шлюшке Магде ("Камера обскура"), густопсовому пошляку Щеголеву ("Дар") — тем, конечно, могли прийтись по вкусу берлинские кабаре, но автор никому из них не пожелал составить компанию. Автор вообще не терпел кабацкого искусства, в особенности немецкого: в Германии, полагал он, "пошлость не только не осмеяна, но стала одним из ведущих качеств национального духа, привычек, традиций и общей атмосферы" (эссе "Николай Гоголь"). Кабаре для Набокова — теплица, в которой растут особо махровые цветы пошлости.

Однако вот, я держу в руках лист плотной глянцевой бумаги, на нем большими буквами написано: "НАБОКОВ. СКАЗКА", а снизу, маленькими, — слово "кабаре", стало быть, жанр.

Что ж, есть у Набокова такой рассказ: из самых ранних, пробных. "Сказка" — история про молодого берлинца, столь же похотливого, сколь застенчивого. Едучи в трамвае или сидя в уличном кафе, он всюду разглядывает проходящих женщин и набирает умозрительный гарем: "Хорошо бы вот эту... и вот эту...".

Пожилая дама, подсевшая за его столик, внезапно говорит: это легко устроить, поскольку я, собственно, не дама, а черт. В воскресенье с полудня до полуночи Эрвин (так зовут героя) может отмечать приглянувшихся женщин. Ровно в полночь госпожа Отт (так зовут воплощение черта) всех их соберет в уютной вилле по адресу: ул. Гофмана, д. 13 (!) и предоставит Эрвину в полное распоряжение: милых, ласковых, на все готовых.

Далее черт сообщает, что ему от Эрвина ничего не надо — важно лишь соблюсти условие: количество женщин должно быть нечетным. И Эрвин выходит на охоту: к ночи у него набирается одиннадцать одалисок. Пора бы остановиться, но он, бедняга, против собственной воли кладет глаз на девочку в темном платье — первую из набоковских нимфеток, пра-Лолиту.

Чет! — а улицы уже пусты. Лишь около полуночи Эрвин замечает впереди легкий силуэт, пускается в погоню, мелькают фонари, липы, улицы, наконец он видит ее лицо, оно прекрасно — ах, черт возьми, это ведь то самое лицо, которое в полдень выглядело простеньким. Тринадцатая оказалась первой. Кто посмеялся над Эрвином — судьба или госпожа Отт? Вероятнее второе, да и не для смеху все это затевалось: опустошить и заполучить живую душу, ничего не дав взамен, — высшее из удовольствий, доступных чертям.

Правда, хороший рассказ? Да, хороший. Однако если сравнить "Сказку" с более зрелыми вещами Набокова, ее наивность слегка обескураживает. За вычетом нескольких пассажей, предвещающих будущее словесное волхвование, история излагается ровным, общепринятым слогом. Юмористически-мистический сюжет, в котором концы наглядно сводятся с концами — его мог придумать кто угодно. Если бы режиссер Василий Сенин желал перевести набоковскую прозу на язык сцены (многие пытались, мало кто преуспел), он не мог сделать более бестолковый выбор. Но Сенин явно желал иного: Набоков для него — лишь лощеный зазывала, служащий при кабаре, лишь имя, на которое должна клюнуть "культурная публика".

Отдадим режиссеру должное: у него почти все получилось. Новый вахтанговский спектакль сулит зрителям полтора часа добротного культурного отдыха. Декорации Эдуарда Гизатулина эффектны. Очень мил ездящий по кругу трамвай с густыми гирляндами лампочек: там устроился оркестрик, наяривающий мелодии времен Марлен Дитрих. Еще милее демонический "мерседес", выкатывающийся на сцену перед финалом. Обратите внимание на номер: "13-ОТТ" — о, как у нас все закручено!

Костюмы Марии Даниловой не только эффектны, но и умно придуманы. Приметливый зритель порадуется первому появлению госпожи Отт (Юлии Рутберг) — из-под дикого черного платья (меха, шелка, перья и блестки громоздятся друг на друга в стиле "crazy Harikoff") выглядывают: на левой ноге — лакированная туфля, на правой — грубый коричневый башмак. Чертово копыто.

Вот это — от Набокова, а не от лукавого. Данилова оказалась единственным человеком, которого по-настоящему заботили вкусы и интересы автора. Клетчатый пуловер Эрвина (Павел Сафонов), чересчур цветастые наряды берлинских дамочек — неразыгранных фигур, несбывшихся существ — все сделано как по писаному. Надеюсь, что не Данилова выдумала бабочек, назойливо и бессмысленно порхающих по сцене: банальности ей всегда претили. Кабаре, однако, только банальностями и живет.

Что толку корить Юлию Рутберг за однообразие приемов: зрители затем и пришли, чтобы увидеть вахтанговскую "леди Выпендреж" в привычном, узнаваемом качестве. Скорее, нужно удивляться тому, что игра актрисы, обреченной работать на штампах, не теряет азарта и заразительности. Шлягеры, с которыми Рутберг выходит на авансцену, звучат замечательно. При чем здесь 20-е, 30-е или текущие годы — перед нами квинтэссенция всемирной, всегдашней, всемогущей "попсы". Эта музыка будет вечной.

Что толку хвалить Павла Сафонова за изобретательность и мягкость: они не могут быть и не будут оценены по достоинству. Томления и рыскания Эрвина сами по себе ничего не значат в спектакле, это лишь интерлюдии, связки между основными номерами программы. Или, если угодно, гарнир.

И вовсе нет толку напоминать, что режиссер Сенин — ученик Петра Фоменко. Приметы узнаваемы: Сенин усвоил не только стилистику (к примеру, приемы работы с прозой), но и этику "фоменковской школы". Уважение к зрителю, плохо понимающему театральные тонкости. Умение нравиться большинству, почти не поступаясь собственными творческими целями. Единственное, чего он не усвоил, это умения сохранять порядочность по отношению к автору, к его целям и принципам, наконец, к той культуре, которая за автором стоит. Возможно, культура, к которой принадлежал и которую отстаивал Набоков, уже умерла, но тем сомнительней наше право эксплуатировать память о ней прагматично и равнодушно.

Александр Соколянский.

(Время МН, 30.01.2002).

Трамвай желаний

В Театре им. Евг. Вахтангова сыграли спектакль "Набоков. Сказка". Режиссер Василий Сенин поставил ранний набоковский рассказ, в котором застенчивый немецкий юноша Эрвин, высматривающий из трамвайного окна миловидных девушек, встретил некую госпожу Отт, оказавшуюся чертом. На программке пониже названия обозначен жанр: "кабаре".

Сюжет рассказа сводится к поговорке "чем черт не шутит". Госпожа Отт предлагает Эрвину совершенно бесплатную услугу - собрать его воображаемый гарем на самом деле: выбирай, мол, девушек все воскресенье, а в полночь приходи по адресу: ул. Гофмана, 13, - там они и будут тебя ждать. Условие одно: число девушек должно быть нечетным.

Ну и славно: бегает Эрвин по городу, выбирает. Вот эта, на скамейке в парке, ой как хороша, и вот еще две сестрички - тоже вполне, и та, и еще, да-да, чудесно. Вот их уже пять. "Может, хватит? " - спрашивает госпожа Отт. Нет, мало: Эрвин входит в азарт и к вечеру находит тринадцать. Но тут выясняется, что последняя девушка, лучшая - та же, что была первой. "Жалко", - говорит госпожа Отт, и автор спешит поставить точку.

Не "Фауст", конечно, но и здесь есть во что поиграть. Можно приметить, скажем, что двенадцатая избранница Эрвина - совсем юная, нимфетка: вот вам будущая Лолита. Можно проехать по Берлину на трамвае в стиле ретро - отчего бы и нет? Да мало ли - была бы фантазия. "Сказка" - первый спектакль, поставленный на большой сцене учеником Петра Фоменко Василием Сениным, и можно предположить, что, выбирая сюжет для дебюта, он трезво рассчитывал силы: не надо излишне умничать, а лучше завернуть простую историю, которая мне, режиссеру, так нравится, в красивую обертку - чтоб яркая и шуршала.

И вот на пустой сцене появляется уютный старинный трамвай, а в нем - музыканты в смокингах. Госпожа Отт (Юлия Рутберг) щеголяет в перьях и мехах (костюмы Марии Даниловой) , а девушки-статистки танцуют, как механические куклы. Из динамиков звучат ретро-шлягеры. Атмосферу берлинской ночи 20-х разрезают огромные квадраты модных фотографий - как на страницах глянцевых журналов или в витринах бутиков (сценография Эдуарда Гизатулина). Ближе к финалу выезжает даже роскошное антикварное авто - словом, картинка хороша. Слишком быстро, однако, становится понятно, что танцуют много просто потому, что текста мало. Что традиционно эксцентричная Юлия Рутберг использует небогатый набор персональных штампов - хотя и не без блеска. Что, наконец, Павлу Сафронову (Эрвин) почти нечего играть - это в главной-то роли. Хуже всего - персонаж, обозначенный в программке как конферансье: этакий булгаковский Коровьев, которого играет артист Олег Макаров, занятый самолюбованием и больше ничем. В конце на пару с госпожой Отт он почему-то злобно избивает бедного Эрвина ногами. Затем, впрочем, наступает не запланированный Набоковым хеппи-энд.

Проще говоря, этот дебют - совсем не успех, но и не провал. В "Сказке", при всех ее недостатках, видны довольно важные вещи: желание работать со стилем и вкус к жанровой игре - как ни относись к приглашению Набокова в кабаре. Это не значит, что Сенину нечего сказать (в чем его уже успели упрекнуть) , - просто пока театральная лексика для него важнее и смысла, и, возможно, авторского текста. Чтобы почувствовать, чем отличается это нормальное освоение сценической грамматики от откровенного косноязычия, достаточно вспомнить предыдущую вахтанговскую премьеру - позорную во всех отношениях "Ночь игуаны" в постановке худрука Театра им. Гоголя Сергея Яшина. Кто бы спорил, что способных дебютантов надо судить по серьезному счету, но напомнить о разнице все же нелишне, иначе выйдет, что разницы нет никакой, и будет нам еще не одна "Ночь игуаны". Чур меня.

Олег Зинцов.

(Ведомости, 01.02.2002).

Шерше ля фам

В. Набоков. "Сказка". Реж. В. Сенин. Театр им. Вахтангова

Звон трамваев, солнечные блики, яркие пятна платьев у женщин. Женщин, столь недоступных для тихого девственника-эротомана Эрвина, что их созерцание и мысленное коллекционирование превращаются в его единственную радость.

Пока однажды в летнем кафе к нему не подсядет дама постбальзаковского возраста, не отрекомендуется Чертом и не пообещает предоставить ему к ночи столько женщин, сколько он отметит взглядом. С одним условием - его воображаемый "гарем" должен насчитывать нечетное число "наложниц". Юноша пустится "собирать" взглядом женщин, погонится за количеством и незадолго до наступления ночи наслаждения догонит свою лучшую избранницу, тринадцатую по счету, чтобы узнать в ней почти забытую первую. "Жалко", - скажет Черт. "Жалко", - согласится Эрвин. - "А, впрочем, все равно". "Все равно".

Такова набоковская "Сказка" из берлинского цикла рассказов "Возвращение Чорба", которую выпускник Петра Фоменко Василий Сенин поставил в Театре им. Вахтангова. Судя по возрасту, на режиссерский факультет Сенин пришел практически со школьной скамьи, поставил выпускной спектакль "Фро" и сразу получил приглашения в несколько театров.

Скромника Эрвина играет один из самых темпераментных молодых вахтанговцев Павел Сафонов. Черта, посетившего землю на сей раз под именем госпожи Отт, - вахтанговская прима Юлия Рутберг. Подросток-старуха, хулиган и "фам фаталь", леди-андрогин и госпожа эксцентрика; одна нога обута в изящную туфельку-"шпильку", другая - в увесистый мужской ботинок и носок на подвязке (по аналогии с булгаковским "один глаз черный, другой - почему-то зеленый"). Словом, фейерверк и брызги шампанского - вот определения для игры Рутберг в чертовку. Список действующих лиц дополняет не предусмотренный Набоковым конферансье - чертовкин напарник-сутенер (Олег Макаров). Все остальные - пресловутая театральная массовка, из которой режиссер удачно выстроил целый параллельный спектакль, переведя десять страниц витиеватой набоковской прозы в область бессловесного, но не менее выразительного танго. Желанные женщины и их мужчины (которых Эрвин по простоте душевной не берет в расчет) флиртуют, ревнуют, любят и ненавидят под музыкальный "комментарий" уличных музыкантов (джаз-банд из трамвайчика, разъезжающего по сцене, - еще один привет Булгакову).

Для стильного, остроумного, хорошо придуманного спектакля режиссер зачем-то сочинил хеппи-энд. У Набокова первая любовь Эрвина (та самая первая-тринадцатая) становится и его первой потерей, преданной в погоне за другими. У Сенина тихий одинокий очкарик после бурной ночи встречает утром в трамвае свою первую-тринадцатую, такую же одинокую и очкастую, с книжкой под мышкой. И это мыльное простодушие совершенно не вяжется с горькой иронией набоковской "Сказки". Зато получилось прямо по Вертинскому: "Я сегодня смеюсь над собой. / Мне так хочется счастья и ласки. / Мне так хочется глупенькой сказки. / Детской сказки наивной, смешной".

Ольга Фукс.

(Вечерняя Москва, 15.02.2002).

Кровать стала трамваем

Режиссерский дебют Василия Сенина на вахтанговской сцене стал бледной копией его же дипломной работы...

Было время, когда пробиться на большую сцену столичного театра молодому режиссеру было тяжелее, чем пресловутому верблюду пройти сквозь игольное ушко. Сейчас, когда в колоде тасуются пять-шесть известных фамилий, театры широко распахнули свои двери молодым и начинающим. Достаточно поставить успешный дипломный спектакль, и два-три московских театра обязательно пригласят на постановку. Вроде нужно радоваться: за театры, за выпускников, за себя, наконец. Неожиданные, дерзкие, распираемые идеями... И вот тут стоп.

Выясняется, что как раз неожиданности и идеи выпускники выкладывать не торопятся, предпочитая «ставить» то, что уже одобрили, за что уже похвалили. Предпочитают не выкладываться, а экономить.

Ученика Петра Фоменко Василия Сенина после дипломного спектакля «Фро» позвали сразу несколько московских театров. И вот в Вахтанговском на большой сцене вышла его премьера. Сразу отмечу, что режиссер подтвердил репутацию хорошо обученного профессионала. Но и только. Для дипломного спектакля была выбрана проза Платонова о молодой женщине, которая томится от любви и желания к мужу, уехавшему в командировку, город вокруг весь переполнен любовью, и парочки танцуют, танцуют, танцуют... А для дебюта у вахтанговцев взят рассказ Набокова «Сказка» о юноше, который мечтает о любви и томится желанием, а немецкая столица переполнена одинокими женщинами и счастливыми парочками, и все танцуют, танцуют, танцуют... Платоновская героиня организует счастье собственными силами, вызывая мужа телеграммой. Набоковскому герою помогает Чёрт, точнее чертовка мадам Отт, решившая поразвлечься. Платонов и Набоков — авторы полярные, но в сентиментальном прочтении Сенина они оказываются странно сдвоенными друг с другом. Такой Плабоков или Набоков.

И решены они похожими приемами. Правда, по сравнению со студенческим спектаклем вахтанговская «копия» удручает своей вялостью, рыхлостью, аморфностью. Коротенький скетч искусственно растянут на полноценное полуторачасовое действие. Тут даже энергетики инфернальной парочки мадам Отт (Юлия Рутберг) и Конферансье (Олег Макаров) явно не хватает, чтобы как-то держать расползающиеся вставные вокальные и танцевальные номера. Да и номера потускнели. Смешные, яркие танцы-сценки, поставленные Аллой Сигаловой во «Фро», на вахтанговской сцене сменились одинаковыми эстрадными безликими танцами; персонажи, очерченные в одно касание, превратились в скучную массовку, где очередная девушка героя отличается от предыдущей только цветом платья и прической. А живую, страстную, смешную, в каждом движении и жесте пленительную героиню Ирины Пеговой сменил пресный и безликий Эрвин, которого Павел Сафонов играет среднестатистически, как положено играть молодых героев, без какой-либо изюминки, без какой-либо неожиданной интонации... Даже железная кровать из «Фро», превратившаяся в громыхающий трамвай в натуральную величину, многое потеряла в смысле неожиданности использования. Наконец, самое удивительное: счастливый конец Платонова автоматически перенесен в Набокова, которому он абсолютно противопоказан. Но инерция сильнее даже здравого смысла.

Самоповторы — вещь отнюдь не криминальная, но опасная. Зачем что-то изобретать, когда можно использовать уже опробованное, при экономном пользовании хватит надолго: в мировой прозе масса рассказов о любовном томлении, в Москве много театров, много профессиональных хореографов. Можно продолжать, пока не надоест.

Ольга Егошина.

(Версты, 23.03.2002).

[ ТЕАТР ]